• Текст 1_часть
  • Текст 3_часть
  • Текст 4_часть


    Чудесное путешествие Нильса с дикими гусями.

    путешествие Нильса


    Глава пятая


    ВОЛШЕБНАЯ ДУДОЧКА

    1

    В далекие незапамятные времена эти стены надежно защищали обитателей замка от набегов воинственных соседей. Но в те дни, когда Нильс Хольгерсон путешествовал в компании диких гусей, люди больше не жили в Глиммингенском замке и в его заброшенных покоях хранили только зерно. Правда, это вовсе не значит, что замок был необитаем. Под его сводами поселились совы и филин, в старом развалившемся очаге приютилась дикая кошка, летучие мыши были угловыми жильцами, а на крыше построили себе гнездо аисты.

    Не долетев немного до Глиммингенского замка, стая Акки Кебнекайсе опустилась на уступы глубокого ущелья. Лет сто тому назад, когда Акка в первый раз вела стаю на север, здесь бурлил горный поток. А теперь на самом дне ущелья едва пробивался тоненькой струйкой ручеек. Но все-таки это была вода. Поэтому-то мудрая Акка Кебнекайсе и привела сюда свою стаю. Не успели гуси устроиться на новом месте, как сразу же к ним явился гость. Это был аист Эрменрих, самый старый жилец Глиммингенского замка.

    Аист - очень нескладная птица. Шея и туловище у него немногим больше, чем у обыкновенного домашнего гуся, а крылья почему-то огромные, как у орла. А что за ноги у аиста! Словно две тонкие жерди, выкрашенные в красный цвет. И что за клюв! Длинный-предлинный, толстый, а приделан к совсем маленькой головке. Клюв так и тянет голову книзу. Поэтому аист всегда ходит повесив нос, будто вечно чем-то озабочен и недоволен. Приблизившись к старой гусыне, аист Эрменрих поджал, как того требует приличие, одну ногу к самому животу и поклонился так низко, что его длинный нос застрял в расщелине между камнями. - Рада вас видеть, господин Эрменрих, - сказала Акка Кебнекайсе, отвечая поклоном на его поклон. - Надеюсь, у вас все благополучно? Как здоровье вашей супруги? Что поделывают ваши почтенные соседки, тетушки совы? Аист попытался было что-то ответить, но клюв его прочно застрял между камнями, и в ответ раздалось одно только бульканье. Пришлось нарушить все правила приличия, стать на обе ноги и, упершись в землю покрепче, тащить свой клюв, как гвоздь из стены. Наконец аист справился с этим делом и, щелкнув несколько раз клювом, чтобы проверить, цел ли он, заговорил: - Ах, госпожа Кебнекайсе! Не в добрый час вы посетили наши места! Страшная беда грозит этому дому... Аист горестно поник головой, и клюв его снова застрял между камнями. Недаром говорят, что аист только для того открывает клюв, чтобы пожаловаться. К тому же он цедит слова так медленно, что их приходится собирать, точно воду, по капле. - Послушайте-ка, господин Эрменрих, - сказала Акка Кебнекайсе, - не можете ли вы как-нибудь вытащить ваш клюв и рассказать, что у вас там стряслось? Одним рывком аист выдернул клюв из расщелины и с отчаянием воскликнул: - Вы спрашиваете, что стряслось, госпожа Кебнекайсе? Коварный враг хочет разорить наши жилища, сделать нас нищими и бездомными, погубить наших жен и детей! И зачем только я вчера, не щадя клюва, целый день затыкал все щели в гнезде! Да разве мою супругу переспоришь? Ей что ни говори, все как с гуся вода... Тут аист Эрменрих смущенно захлопнул клюв. И как это у него сорвалось насчет гуся!.. Но Акка Кебнекайсе пропустила его слова мимо ушей. Она считала ниже своего достоинства обижаться на всякую болтовню. - Что же все-таки случилось? - спросила она. - Может быть, люди возвращаются в замок? - Ах, если бы так! - грустно сказал аист Эрменрих. - Этот враг страшнее всего на свете, госпожа Кебнекайсе. Крысы, серые крысы подступают к замку! - воскликнул он и опять поник головой. - Серые крысы? Что же вы молчали до сих пор? - воскликнула гусыня. - Да разве я молчу? Я все время только и твержу о них. Эти разбойники не посмотрят, что мы тут столько лет живем. Они что хотят, то и делают. Пронюхали, что в замке хранится зерно, вот и решили захватить замок. И ведь как хитры, как хитры! Вы знаете, конечно, госпожа Кебнекайсе, что завтра в полдень на Кулаберге будет праздник? Так вот, как раз сегодня ночью полчища серых крыс ворвутся в наш замок. И некому будет защищать его. На сто верст кругом все звери и птицы готовятся к празднику. Никого теперь не разыщешь! Ах, какое несчастье! Какое несчастье! - Не время проливать слезы, господин Эрменрих, - строго сказала Акка Кебнекайсе. - Мы не должны терять ни минуты. Я знаю одну старую гусыню, которая не допустит, чтобы совершилось такое беззаконие. - Уж не собираетесь ли вы, уважаемая Акка, вступить в бой с серыми крысами? - усмехнулся аист. - Нет, - сказала Акка Кебнекайсе, - но у меня в стае есть один храбрый воин, который справится со всеми крысами, сколько бы их ни было. - Нельзя ли посмотреть на этого силача? - спросил Эрменрих, почтительно склонив голову. - Что ж, можно, - ответила Акка. - Мартин! Мартин! - закричала она. Мартин проворно подбежал и вежливо поклонился гостю. - Это и есть ваш храбрый воин? - насмешливо спросил Эрменрих. - Неплохой гусь, жирный. Акка ничего не ответила и, обернувшись к Мартину, сказала: - Позови Нильса. Через минуту Мартин вернулся с Нильсом на спине. - Послушай, - сказала Нильсу старая гусыня, - ты должен помочь мне в одном важном деле. Согласен ли ты лететь со мной в Глиммингенский замок? Нильс был очень польщен. Еще бы, сама Акка Кебнекайсе обращается к нему за помощью. Но не успел он произнести и слова, как аист Эрменрих, точно щипцами, подхватил его своим длинным клювом, подбросил, снова поймал на кончик собственного носа, опять подбросил и опять поймал... Семь раз проделал он этот фокус, а потом посадил Нильса на спину старой гусыне и сказал: - Ну, если крысы узнают, с кем им придется иметь дело, они, конечно, разбегутся в страхе. Прощайте! Я лечу предупредить госпожу Эрменрих и моих почтенных соседей, что сейчас к ним пожалует их спаситель. А то они насмерть перепугаются, когда увидят вашего великана. И, щелкнув еще раз клювом, аист улетел.
    2
    В Глиммингенском замке был переполох. Все жильцы побросали свои насиженные места и сбежались на крышу угловой башни, - там жил аист Эрменрих со своей аистихой. Гнездо у них было отличное. Аисты устроили его на старом колесе от телеги, выложили в несколько рядов прутьями и дерном, выстлали мягким мхом и пухом. А снаружи гнездо обросло густой травой и даже мелким кустарником. Не зря аист Эрменрих и его аистиха гордились своим домом! Сейчас гнездо было битком набито жильцами Глиммингенского замка. В обыкновенное время они старались не попадаться друг другу на глаза, но опасность, грозившая замку, сблизила всех. На краю гнезда сидели две почтенные тетушки совы. Они испуганно хлопали круглыми глазами и наперебой рассказывали страшные истории о кровожадности и жестокости крыс. Одичавшая кошка спряталась на самом дне гнезда, у ног госпожи Эрменрих, и жалобно мяукала, как маленький котенок. Она была уверена, что крысы загрызут ее первую, чтобы рассчитаться со всем кошачьим родом. А по стенам гнезда, опрокинувшись вниз головой, висели летучие мыши. Они были очень смущены. Как-никак, серые крысы приходились им родней. Бедные летучие мыши все время чувствовали на себе косые взгляды, как будто это они были во всем виноваты. Посреди гнезда стоял аист Эрменрих. - Надо бежать, - решительно говорил он, - иначе мы все погибнем. - Ну да, погибнем, все погибнем! - запищала кошка. - Разве у них есть сердце, у этих разбойников? Они непременно отгрызут мне хвост. - И она укоризненно посмотрела на летучих мышей. - Есть о чем горевать - о каком-то облезлом хвосте! - возмутилась старая тетушка сова. - Они способны загрызть даже маленьких птенчиков. Я хорошо знаю это отродье. Все крысы таковы. Да и мыши не лучше! - И она злобно сверкнула глазами. - Ах, что с нами будет, что с нами будет! - стонала аистиха. - Идут! Идут! - ухнул вдруг филин Флимнеа. Он сидел на кончике башенного шпиля и, как дозорный, смотрел по сторонам. Все, точно по команде, повернули головы и в ужасе застыли. В это время к гнезду подлетела Акка Кебнекайсе с Нильсом. Но никто даже не взглянул на них. Как зачарованные, все смотрели куда-то вниз, в одну сторону. "Да что это с ними? Что они там увидели?" - подумал Нильс и приподнялся на спине гусыни. Внизу за крепостным валом тянулась длинная дорога, вымощенная серыми камнями. На первый взгляд - обыкновенная дорога. Но когда Нильс пригляделся, он увидел, что дорога эта движется, как живая, шевелится, становится то шире, то уже, то растягивается, то сжимается. - Да это крысы, серые крысы! - закричал Нильс. - Скорее летим отсюда! - Нет, мы останемся здесь, - спокойно сказала Акка Кебнекайсе. - Мы должны спасти Глиммингенский замок. - Да вы, верно, не видите, сколько их? Даже если бы я был мальчик как мальчик, я и то ничего не смог бы сделать. - Если бы ты был большим, как настоящий мальчик, ты ничего не смог бы сделать, а теперь, когда ты маленький, как воробей, ты победишь всех серых крыс. Подойди-ка к моему клюву, я должна сказать тебе кое-что на ухо. Нильс подошел к ней, и она долго что-то шептала ему. - Вот это ловко! - засмеялся Нильс и хлопнул себя по коленке. - Запляшут они у нас! - Чш-ш, молчи! - зашипела старая гусыня. Потом она подлетела к филину Флимнеа и о чем-то стала шептаться с ним. И вдруг филин весело ухнул, сорвался со шпиля и куда-то полетел.
    3
    Было уже совсем темно, когда серые крысы подступили к стенам Глиммингенского замка. Трижды они обошли весь замок кругом, отыскивая хоть какую-нибудь щель, чтобы пробраться внутрь. Нигде ни лазейки, ни выступа, некуда лапу просунуть, не за что уцепиться. После долгих поисков крысы нашли наконец камень, который чуть-чуть выпирал из стены. Они навалились на него со всех сторон, но камень не поддавался. Тогда крысы стали грызть его зубами, царапать когтями, подкапывать под ним землю. С разбегу они кидались на камень и повисали на нем всей своей тяжестью. И вот камень дрогнул, качнулся и с глухим грохотом отвалился от стены... Когда все затихло, крысы одна за другой полезли в черное квадратное отверстие. Они лезли осторожно, то и дело останавливаясь. В чужом месте всегда можно наткнуться на засаду. Но нет, кажется, все спокойно - ни звука, ни шороха. Тогда крысы уже смелее начали взбираться вверх по лестнице. В больших покинутых залах целыми горами лежало зерно. Крысы были голодны, а запах зерна такой соблазнительный! И все-таки крысы не тронули ни одного зернышка. Может быть, это ловушка? Может быть, их хотят застигнуть врасплох? Нет! Они не поддадутся на эту хитрость! Пока они не обрыщут весь замок, нельзя думать ни об отдыхе, ни о еде. Крысы обшарили все темные углы, все закоулки, все ходы и переходы. Нигде никого. Видно, хозяева замка струсили и бежали. Замок принадлежит им, крысам! Сплошной лавиной они ринулись туда, где кучами лежало зерно. Крысы с головой зарывались в сыпучие горы и жадно грызли золотистые пшеничные зерна. Они еще и наполовину не насытились, как вдруг откуда-то до них донесся тоненький, чистый звук дудочки. Крысы подняли морды и замерли. Дудочка замолкла, и крысы снова набросились на лакомый корм. Но дудочка заиграла опять. Сперва она пела чуть слышно, потом все смелее, все громче, все увереннее. И вот наконец, будто прорвавшись сквозь толстые стены, по всему замку раскатилась звонкая трель. Одна за другой крысы оставляли добычу и бежали на звук дудочки. Самые упрямые ни за что не хотели уходить - жадно и быстро они догрызали крупные крепкие зерна. Но дудочка звала их, она приказывала им покинуть замок, и крысы не смели ее ослушаться. Крысы скатывались по лестнице, перепрыгивали друг через друга, бросались вниз прямо из окон, словно торопились как можно скорее туда, во двор, откуда неслась настойчивая и зовущая песня. Внизу, посредине замкового двора, стоял маленький человечек и наигрывал па дудочке. Крысы плотным кольцом окружили его и, подняв острые морды, не отрывали от него глаз. Во дворе уже и ступить было некуда, а из замка сбегались все новые и новые полчища крыс. Чуть только дудочка замолкала, крысы шевелили усами, оскаливали пасти, щелкали зубами. Вот сейчас они бросятся на маленького человечка и растерзают его в клочки. Но дудочка играла снова, и крысы снова не смели шевельнуться. Наконец маленький человечек собрал всех крыс и медленно двинулся к воротам. А за ним покорно шли крысы. Человечек насвистывал на своей дудочке и шагал все вперед и вперед. Он обогнул скалы и спустился в долину. Он шел полями и оврагами, и за ним сплошным потоком тянулись крысы. Уже звезды потухли в небе, когда маленький человечек подошел к озеру. У самого берега, как лодка на привязи, покачивалась на волнах серая гусыня. Не переставая наигрывать на дудочке, маленький человечек прыгнул на спину гусыни, и она поплыла к середине озера. Крысы заметались, забегали вдоль берега, но дудочка еще звонче звенела над озером, еще громче звала их за собой. Забыв обо всем на свете, крысы ринулись в воду...
    4
    Когда вода сомкнулась над головой последней крысы, гусыня со своим седоком поднялась в воздух. - Ты молодец, Нильс, - сказала Акка Кебнекайсе. - Ты хорошо справился с делом. Ведь если бы у тебя не хватило силы все время играть, они бы загрызли тебя. - Да, признаться, я сам этого боялся, - сказал Нильс. - Они так и щелкали зубами, едва только я переводил дух. И кто бы поверил, что такой маленькой дудочкой можно усмирить целое крысиное войско! - Нильс вытащил дудочку из кармана и стал рассматривать ее. - Эта дудочка волшебная, - сказала гусыня. - Все звери и птицы слушаются ее. Коршуны, как цыплята, будут клевать корм из твоих рук, волки, как глупые щенки, будут ласкаться к тебе, чуть только ты заиграешь на этой дудочке. - А где же вы ее взяли? - спросил Нильс. - Ее принес филин Флимнеа, - сказала гусыня, - а филину дал ее лесной гном. - Лесной гном?! - воскликнул Нильс, и ему сразу стало не по себе. - Ну да, лесной гном, - сказала гусыня. - Что ты так перепугался? Только у него одного и есть такая дудочка. Кроме меня и старого филина Флимнеа, никто про это не знает. Смотри, и ты не проговорись никому. Да держи дудочку покрепче, не урони. Еще до восхода солнца филин Флимнеа должен вернуть ее гному. Гном и так не хотел давать дудочку, когда услышал, что она попадет в твои руки. Уж филин уговаривал его, уговаривал... Еле уговорил. И за что это гном так сердится на тебя? Нильс ничего не ответил. Он притворился, что не расслышал последних слов Акки. На самом-то деле он прекрасно все слышал и очень испугался. "Значит, гном все еще помнит о моей проделке! - мрачно размышлял Нильс. - Мало того, что я его в сачок поймал, да ведь как еще обманул! Только бы он Акке ничего не сказал. Она строгая, справедливая, узнает - сейчас же выгонит меня из стаи. Что со мной тогда будет? Куда я такой денусь?" - И он тяжело вздохнул. - Что это ты вздыхаешь? - спросила Акка. - Да это я просто зевнул. Что-то спать хочется. Он и вправду скоро заснул, да так крепко, что даже не услышал, как они спустились на землю. Вся стая с шумом и криком окружила их. А Мартин растолкал всех, снял Нильса со спины старой гусыни и бережно спрятал у себя под крылом. - Ступайте, ступайте, - гнал он всех прочь. - Дайте человеку выспаться! Но долго спать Нильсу не пришлось. Еще не взошло солнце, а к диким гусям уже прилетел аист Эрменрих. Он непременно хотел повидать Нильса и выразить ему благодарность от своего имени и от имени всего своего семейства. Потом появились летучие мыши. В обычные дни на рассвете они ложатся спать. Утро у них - вечером, а вечер - утром. И никто не может их уговорить, что это непорядок. Но сегодня даже они отказались от своих привычек. Вслед за летучими мышами прибежала кошка, весело помахивая уцелевшим хвостом. Все хотели посмотреть на Нильса, все хотели приветствовать его - бесстрашного воина, победителя серых крыс.

    Глава шестая


    ПРАЗДНИК НА ГОРЕ КУЛАБЕРГ

    1
    Не успела стая успокоиться после ночных событий, как уже пора было собираться на Кулаберг. - Тебе повезло! - говорили дикие гуси Мартину. - Только раз в году сходятся вместе все звери и птицы. Какие игры они затевают! Какие танцы заводят! - Что-то я никогда не слышал об этом празднике, - сказал Нильс. - А ведь я учился в школе целых три года. - Ничего нет удивительного, что об этом празднике ты не слышал, - сказала старая Акка. - О великом празднике птиц и зверей не слышал ни один человек. И ни один человек не должен знать дороги, которая ведет на Кулаберг. Тут Акка Кебнекайсе пристально посмотрела на Нильса. "Верно, она не возьмет меня с собой, - подумал Нильс. - Ведь все-таки я человек". Но он ни о чем не спросил Акку. Тем временем гуси старательно готовились к празднику. Приглаживали на себе перышки, чтобы они лежали одно к одному, мыли лапы, до блеска начищали песком клювы. Только Мартин и Нильс сидели в сторонке и старались не обращать внимания на все эти сборы. Они ни о чем не говорили, но прекрасно друг друга понимали. Нильс думал о том, что ему, конечно, не бывать на Кулаберге, а Мартин думал о том, что ему, конечно, придется остаться с Нильсом. Не бросать же товарища одного! Около полудня снова прилетел аист Эрменрих. С самого утра ему не сиделось на месте. Он уже раз пять летал на болото и принес столько лягушек, что госпожа Эрменрих не знала, куда их девать. Теперь, глядя на господина Эрменриха, никто бы не сказал, что он открывает клюв только для того, чтобы пожаловаться на судьбу. Каждым своим движением он, казалось, говорил, что нет на свете аиста счастливее, чем он. Когда господин Эрменрих кончил все свои поклоны, приветствия и приседания, Акка Кебнекайсе отвела его в сторону и сказала: - Мне нужно с вами серьезно поговорить, господин Эрменрих. Сегодня мы все отправляемся на Кулаберг. Вы знаете, с нашей стаей летит белый гусь и... - тут старая Акка запнулась, - и его приятель. - Акка Кебнекайсе все-таки не решилась назвать Нильса человеком. - Так вот я хотела бы, чтобы он тоже отправился с нами. Раньше я сама относилась к нему подозрительно, но теперь готова ручаться за него, как за любого из своей стаи. Я знаю, что он никогда не выдаст нас людям. Я даже думаю... Но аист не дал ей кончить. - Уважаемая Акка Кебнекайсе, - важно произнес аист. - Насколько я понимаю, вы говорите о Нильсе, который избавил от беды Глиммингенский замок? О том самом Нильсе, который вступил в единоборство с тысячей серых крыс? О великом Нильсе, который, рискуя собственной жизнью, спас жизнь моей жене и моим детям? О Нильсе, который... - Да, да, о нем, - прервала Акка Кебнекайсе пышную речь аиста Эрменриха. - Так что же вы посоветуете? - Госпожа Кебнекайсе, - торжественно сказал аист и так энергично стукнул клювом по камню, что тот раскололся, будто пустой орешек. - Госпожа Кебнекайсе, я сочту за честь для себя, если наш спаситель Нильс вместе с нами отправится на Кулаберг. До сих пор я не могу простить себе, что вчера так непочтительно обошелся с ним. И чтобы загладить свою вину - невольную, прошу вас помнить! - я сам понесу его, разумеется не в клюве, а на своей спине. Господин Эрменрих тряхнул головой и с видом непоколебимой решимости взметнул свой клюв, точно копье, к небу. Когда Нильс узнал, что его берут на Кулаберг и что сам аист хочет нести его, он готов был прыгать выше головы. Это, может быть, и не очень высоко, но выше собственной головы не прыгнуть ни одному человеку. Наконец все сборы и приготовления были закончены. Аист подставил Нильсу свой клюв, и Нильс вскарабкался по нему на спину господина Эрменриха. Вся стая вместе с аистом, Нильсом и Мартином двинулась в путь. Только теперь Нильс по-настоящему понял, что значит летать. Дикие гуси не могли угнаться за аистом точно так же, как когда-то Мартин не мог угнаться за дикими гусями. К тому же господин Эрменрих хотел доставить Нильсу как можно больше удовольствий. Поэтому он все время проделывал в воздухе разные фокусы. Он просто превзошел самого себя - то взмывал к самым облакам и, расправив крылья, неподвижно застывал в воздухе, то камнем падал вниз, да так, что казалось, вот-вот разобьется о землю. А то принимался вычерчивать в воздухе круги - сначала широкие, потом все уже и уже, сначала плавно, потом все быстрее и быстрее, - так, что у Нильса дух захватывало. Да, это был настоящий полет! Нильс едва успевал поворачиваться, чтобы отыскать глазами стаю Акки Кебнекайсе. Стая, как всегда, летела в строгом порядке. Гуси мерно взмахивали крыльями. И, не отставая от других, как заправский дикий гусь, летел Мартин.
    2
    Крутые склоны горного хребта Кулаберг поднимаются прямо из моря. У подножия Кулаберга нет ни полоски земли или песка, которая защищала бы его от яростных волн. Тысячи лет упрямые волны бьются о каменные глыбы, рассыпаясь шипучей пеной. По камешку, по песчинке волны вырыли глубокие пещеры, пробили в скалистых уступах сводчатые ворота, врезались в глубину гор широкими заливами. Море и его помощник ветер вытесали здесь высокие стены, без единой зазубринки, без единой морщинки, такие гладкие и блестящие, что даже самый лучший каменщик на свете и то бы им позавидовал. По склонам Кулаберга, вцепившись в камни крепкими корнями, растут деревья. Морской ветер бьет их, пригибает книзу, не дает поднять головы. Но деревья не сдаются. Они приникают к самой горе, и листва их, словно плющ, стелется по голому камню. В глубине этого неприступного горного кряжа, невидимая и недоступная ни одному человеку, находится площадка - такая ровная, словно кто-то срезал гигантским ножом верхушку горы. Один раз в году, ранней весной, сюда сходятся все четвероногие и пернатые на великие игрища птиц и зверей. День для этого сборища выбирают журавли. Они отлично предсказывают погоду и наперед знают, когда будет дождь, а когда небо будет ясное. По древнему обычаю, звери и птицы на все время праздника заключают друг с другом перемирие. Зайчонок в этот день может спокойно прогуливаться под боком у воронов, и ни один из крылатых разбойников не посмеет на него даже каркнуть. А дикие гуси могут без опаски прохаживаться под самым носом у лисиц, и ни одна даже не посмотрит на них. И все-таки звери держатся стаями - так уж повелось из века в век. Прежде чем выбрать себе место, гуси хорошенько огляделись по сторонам. Совсем рядом с ними поднимался целый лес ветвистых рогов, - тут расположились стада оленей. Неподалеку виднелся огненно-рыжий лисий пригорок. Еще дальше - серый пушистый холм; здесь сбились в кучу зайцы. Хотя гуси и знали, что им не грозит никакая опасность, они все-таки выбрали для себя местечко подальше от лисиц. Все с нетерпением ждали начала праздника. А больше всего не терпелось Нильсу. Ведь он был первый и единственный человек, которому выпала честь увидеть игрища зверей и птиц. Но праздник не начинался, потому что, кроме стаи Акки Кебнекайсе, никто из пернатых еще не пожаловал на Кулаберг. Нильс во все глаза смотрел, не летят ли птичьи стаи. Сидя на спине господина Эрменриха, он видел все небо. Но птицы словно позабыли о сегодняшнем празднике. Небо было совсем чистое, только далеко-далеко над самым горизонтом повисло небольшое темное облачко. Это облачко становилось все больше и больше. Оно двигалось прямо на Кулаберг и над самой площадкой, где собрались звери, закружилось на месте. И все облако пело, свистело, щебетало. Оно то поднималось, то опускалось, звук то затихал, то разрастался. Вдруг это поющее облако разом упало на землю - и вся земля запестрела красно-серо-зелеными щеглами, жаворонками, зябликами. Вслед за первым облаком показалось второе. Где бы оно ни проплывало - над деревенским хутором или над городской площадью, над усадьбой, рудником или заводом - отовсюду к нему поднимались с земли словно струйки серой пыли. Облако росло, ширилось, и, когда оно подошло к Кулабергу, хлынул настоящий воробьиный ливень. А па краю неба показалась черно-синяя грозовая туча. Она надвигалась на Кулаберг, нагоняя на всех страх. Ни один солнечный луч не мог проникнуть сквозь эту плотную завесу. Стало темно как ночью. Зловещий, скрипучий грохот перекатывался по туче из конца в конец, и вдруг черный град посыпался на Кулаберг. Когда он прошел, солнце снова засияло в небе, а по площадке расхаживали, хлопая крыльями и каркая, черные вороны, галки и прочий вороний народ. А потом небо покрылось сотней точек и черточек, которые складывались то в ровный треугольник, то вытягивались, точно по линейке, в прямую линию, то вычерчивали в небе полукруги. Это летели из окрестных лесов и болот утки, гуси, журавли, глухари... Как заведено на Кулаберге испокон веков, игры начинались полетом воронов. С двух самых отдаленных концов площадки вороны летели навстречу друг другу и, столкнувшись в воздухе, снова разлетались в разные стороны. Сами вороны находили, что не может быть ничего красивее этого танца. Но всем остальным он казался довольно-таки бестолковым и утомительным. Верно, потому воронов и выпускали первыми, чтобы потом они уже не портили праздника. Наконец вороны угомонились. На площадку выбежали зайцы. Вот теперь-то пошло настоящее веселье! Зайцы прыгали, кувыркались через голову, кто катался по земле колесом, кто вертелся волчком, стоя на одной лапе, кто ходил прямо на голове. Зайцам и самим было весело, и смотреть на них было весело! Да и как же им было не прыгать и не кувыркаться! Весна идет! Кончилась холодная зима! Кончилось голодное время! После зайцев настала очередь глухарей. Глухари расселись на дереве - в блестящем черном оперении, с ярко-красными бровями, важные, надутые. Первым завел свою песню глухарь, который сидел на самой верхней ветке. Он поднял хвост, открывая под черными перьями белую подкладку, вытянул шею, закатил глаза и заговорил, засвистел, затакал: - Зис! Зис! Так! Так! Так! Три глухаря, сидевшие пониже, подхватили его песню, и с ветки на ветку, с сучка на сучок эта песня спускалась по дереву, пока не затоковали все глухари. Теперь все дерево пело и свистело, приветствуя долгожданную весну. Глухариная песня всех взяла за живое, все звери готовы были вторить ей. А тетерева, не дождавшись своей очереди, от избытка радости принялись во весь голос подтягивать: - О-р-р! О-р-р! О-р-р! Все были так поглощены пением, что никто не заметил, как одна из лисиц тихонько стала подкрадываться к стае Акки Кебнекайсе. Это был лис Смирре. - Дикие гуси! Берегитесь! Берегитесь! - закричал маленький воробушек. Смирре бросился на воробья и одним ударом лапы расправился с ним. Но гуси уже успели подняться высоко в воздух. Смирре так и завыл от ярости. Ведь столько дней и ночей лис только о том и думал, как бы отомстить Акке и ее стае. Увидев всю стаю здесь, на Кулаберге, он забыл обо всех священных обычаях этого весеннего праздника, забыл обо всем на свете. Нарушить мир на Кулаберге! Такого еще никогда не случалось! Когда звери увидели, что Смирре пытался напасть на диких гусей, что он убил воробья, гневу их не было предела. Даже лисицы восстали против своего сородича. Тут же на месте был устроен суд. Приговор гласил: "Тот, кто попрал вечный закон мира в день великого сборища зверей и птиц, навсегда изгоняется из своей стаи. Лис Смирре нарушил этот закон - и лапа его не должна больше ступать по нашей земле". А для того чтобы все знали, какое преступление совершил Смирре, самая старая из лисиц откусила ему кончик уха. Униженный, посрамленный, с откушенным ухом, лис Смирре бросился бежать, а вслед ему несся яростный лай всей лисьей стаи... Пока звери чинили расправу над лисом Смирре, глухари и тетерева продолжали свою песню. Такой уж характер у этих лесных птиц, - когда они заводят песню, они ничего не видят, не слышат, не понимают. Наконец и сами певцы устали и замолкли. Теперь на площадку вышли олени. Это были прославленные борцы. Боролись сразу несколько пар. Олени сталкивались лбами, рога их переплетались, из-под копыт взлетали камни. Олени бросались друг на друга с таким боевым грозным ревом, что всех зверей и птиц охватывал воинственный дух. Птицы расправляли крылья, звери точили когти. Весна пробуждала во всех новые силы, силы к борьбе и к жизни. Олени кончили борьбу как раз вовремя, потому что, глядя на них, всем другим тоже хотелось показать свою удаль, и, того гляди, праздник кончился бы всеобщей дракой. - Теперь очередь журавлей! Теперь очередь журавлей! - пронеслось над Кулабергом. И вот на площадке появились журавли - большие серые птицы на длинных стройных ногах, с гибкой шеей, с красным хохолком на маленькой точеной головке. Широко раскрыв крылья, журавли то взлетали, то, едва коснувшись земли, быстро кружились на одной ноге. Казалось, на площадке мелькают не птицы, а серые тени. Кто научил журавлей скользить так легко и бесшумно? Может быть, туман, стелющийся над болотами? Может быть, вольный ветер, проносящийся над землей? Или облака, проплывающие в небе? Все на Кулаберге, словно завороженные, следили за журавлями. Птицы тихонько поднимали и опускали крылья, звери покачивались из стороны в сторону: одни - похлопывали хвостами в лад журавлиному танцу, другие - наклоняли рога. Журавли кружились до тех пор, пока солнце не скрылось за горными уступами. И когда их серые крылья слились с серыми сумерками, они взмыли в небо и пропали вдали. Праздник кончился. Держась поближе к своим стадам и стаям, птицы и звери спешили покинуть Кулаберг.
    3
    Было уже совсем темно, когда гуси снова вернулись к стенам Глиммингенского замка. - Сегодня все могут спокойно выспаться, - сказала Акка. - Лиса Смирре можно не бояться. А завтра на рассвете - в путь. Гуси были рады отдыху. Подвернув головы под крылья, они сразу заснули. Не спал только Нильс. Глубокой ночью Нильс тихонько выполз из-под крыла Мартина. Он огляделся по сторонам и, убедившись в том, что никто его не видит, быстро зашагал к замку. У Нильса было важное дело. Во что бы то ни стало он должен повидать филина Флимнеа. Надо выпытать у филина, где живет лесной гном. Тогда уж Нильс разыщет его, даже если лесной гном живет на краю света. Пусть гном потребует от него все, что захочет. Нильс все сделает, только бы снова стать человеком! Нильс долго бродил вокруг замка, пытаясь высмотреть где-нибудь на башне филина Флимнеа. Но было так темно, что он не видел даже собственной руки. Он совсем продрог и хотел уже возвращаться, как вдруг услышал чьи-то голоса, Нильс поднял голову: четыре горящих, точно раскаленные угольки, глаза пронизывали темноту. - Теперь-то он как шелковый... А ведь раньше от него житья не было, - говорила одна сова другой. - Всем от него доставалось! Сколько он гнезд разрушил! Сколько птенцов погубил! А раз, - тут сова заговорила совсем шепотом, - страшно даже произнести, что он сделал: он подшутил над лесным гномом. Ну, гном его и заколдовал... - Неужели же он никогда не превратится в человека? - спросила вторая сова. - Трудно ему теперь человеком стать. Ведь знаешь, что для этого нужно? - Что? Что? - Это такая страшная тайна, что я могу сказать ее тебе только на ухо... И Нильс увидел, как одна пара горящих глаз приблизилась к другой совсем-совсем близко. Как ни прислушивался Нильс, он ничего не услышал. Долго еще стоял он у стен замка, ожидая, что совы опять заговорят. Но совы, нашептавшись в свое удовольствие, улетели прочь. "Видно, мне никогда не превратиться в человека!" - грустно подумал Нильс и поплелся к стае диких гусей.

    Глава седьмая


    ПОГОНЯ

    1
    Наступило дождливое время. Все небо было затянуто серыми скучными тучами, и солнце спряталось за ними так далеко, что никто не мог бы сказать, где оно находится. Дождь тяжело шлепал по крыльям гусей. Гуси летели молча, не переговариваясь друг с другом. Только Акка Кебнекайсе время от времени оглядывалась назад, чтобы посмотреть, не отстал ли, не потерялся ли кто-нибудь в этой серой мокрой мгле. Нильс совсем приуныл. Он сидел на спине у Мартина промокший до нитки и замерзший. Даже когда стая опускалась для ночевки, он не мог обсушиться и отогреться. Повсюду - лужи, мокрая, мерзлая земля. Под деревьями тоже не укрыться от дождя, - чуть только ветер шевельнет ветку, с нее сыплются на голову, за шиворот, на плечи крупные, как горох, холодные капли. Голодный, дрожащий Нильс забирался под крыло Мартина и с тоской думал о том, как хорошо было бы оказаться в родной деревне Вестменхег. Он представлял себе, как вечером в домах зажигают лампы. Все сидят у своих очагов, отдыхая после работы, а на столе дымится горячий кофе и пахнет свежим хлебом. А ему вот приходится, скрючившись в три погибели, прятаться под крылом гуся где-то среди болотных кочек и есть гнилые орешки, подобранные с земли. Но как же ему стать человеком? Как узнать, что от него хочет гном? Ради этого он согласился бы теперь решить все задачи в учебнике по арифметике и выучить все правила грамматики. И ведь ни с одним человеком на свете он не мог посоветоваться. Если случалось, что стая выбирала для ночевки место на окраине села или города, Нильс никогда не отваживался даже подойти к дому, где жили люди, не то что заговорить с кем-нибудь. Разве может он теперь показаться людям на глаза! Нет, он ни за что не позволит, чтобы над ним смеялись и рассматривали его, словно какую-то диковинную букашку. Пусть уж лучше никто из людей никогда его не увидит. А гуси летели все вперед и вперед и уносили Нильса все дальше и дальше на север.
    2
    С тех пор как лис Смирре был с позором изгнан из лисьей стаи, счастье совсем покинуло его. Отощавший и злой, бродил Смирре по лесам, не находя нигде ни еды, ни пристанища. Дошло до того, что однажды он схватил большую шишку и стал украдкой выгрызать из нее сухие зернышки. - Ах, как интересно! Ах, как интересно! Смотрите все! Смотрите! Лис Смирре ест только траву и шишки! - застрекотал кто-то над его головой. - Зайцы могут спокойно танцевать на лужайке! Птицы могут не прятать больше свои яйца! Смирре никого не тронет! Смирре ест только траву и шишки! Смирре так и заскрипел зубами от досады. Он, наверное, покраснел бы от злости и стыда, если бы и без того не был весь красно-рыжий - от кончиков ушей до кончика хвоста. Смирре отшвырнул шишку и поднял голову. - А, это ты, длиннохвостая сорока! Вовремя же ты мне подвернулась! Я как раз наточил себе зубы об сосновую шишку! - Зря старался, дорогой куманек! Мои перья не по твоим зубам! - крикнула сорока и, чтобы подразнить Смирре, спрыгнула на ветку пониже. Это было очень неосторожно с ее стороны. И сорока сразу же в этом убедилась. Не успела она вильнуть хвостом, как Смирре подпрыгнул и сгреб ее передними лапами. Сорока рванулась, забила крыльями, да не тут-то было! - Потише, потише, ты оторвешь мне хвост! - кричала сорока. - Я тебе не то что хвост, я тебе голову оторву! - прошипел Смирре и щелкнул зубами. - Да ты же первый об этом пожалеешь! - трещала сорока, извиваясь в лапах Смирре. - Ведь если ты отгрызешь мне голову, ты не узнаешь про новости, которые я припасла для тебя. - Ну, какие еще там новости? Выкладывай скорее. А то я тебя вместе со всеми твоими новостями проглочу. - Дело в том, - начала сорока, - что здесь недавно была стая Акки Кебнекайсе... - Что же ты, пустомеля, до сих пор молчала! - залаял Смирре - Где стая? Говори! - Я с величайшей радостью сообщу об этом, если ты отпустишь мой хвост, - вкрадчиво сказала сорока. - И так скажешь! - буркнул Смирре и в подтверждение своих слов хорошенько тряхнул сороку. - Ну, отвечай! Где стая? В какую сторону полетела? Сорока увидела, что деваться некуда. - Они полетели к берегам Роннебю, - сказала она. - Я нарочно подслушала их разговор и поспешила к тебе навстречу, чтобы успеть тебя предупредить. Неужели в благодарность за мою дружбу ты съешь меня? - Была бы ты жирнее, так я бы не посмотрел на дружбу, - сказал Смирре. - Уж очень ты тоща - один хвост да язык болтливый. Ну, ладно, проваливай! Только если ты наврала - берегись! С неба достану. Вот тебе мое лисье слово. И, тряхнув сороку еще разок на прощанье, лис пустился в путь.
    3
    К вечеру Смирре догнал диких гусей. С высокого, обрывистого берега он увидел узенькую песчаную отмель и па ней стаю Акки Кебнекайсе. Эту стаю нетрудно было узнать, - ярко-белые крылья Мартина выдавали ее даже издалека, даже в темноте. Место для ночевки было как нельзя лучше. С одной стороны оно защищено отвесной скалой. С другой стороны - бурным потоком, по которому стремительно проносились обломки льдин. "Нет, тебе по этой скале не спуститься, - говорил сам себе лис Смирре, глядя вниз. - Тут и лапу поставить некуда". И вдруг Смирре навострил уши. В двух шагах от него кто-то осторожно крался по дереву. Не поворачивая головы, Смирре скосил глаза. Маленькая юркая куница, извиваясь всем телом, скользила по гладкому стволу вниз головой. В зубах она держала задушенного птенца. Хоть Смирре и был голоден, но добыча в зубах у куницы не вызвала у него зависти. Позавидовал он другому. "Вот бы мне так лазить, как эта куница! - подумал Смирре. - Тогда старая Акка со своей стаей не спала бы сейчас на песочке... Но все равно эти гуси от меня не уйдут!" Смирре отошел немного от дерева, чтобы куница не подумала, будто он собирается отнять у нее добычу, и приветливым голосом сказал: - Вот приятная встреча! Но куница решила, что будет гораздо благоразумнее, если она поднимется повыше. И она в один миг взбежала чуть ли не на самую вершину дерева. - Куда ты? Постой! Я только хотел пожелать тебе приятного аппетита, - сказал Смирре. - Правда, меня немного удивляет, что ты при твоей ловкости довольствуешься такой мелочью... Впрочем, у каждого свой вкус. Куница ничего не ответила. - Все-таки не могу тебя понять, - не унимался Смирре. - Рядом целая стая диких гусей - хватай любого на выбор! - а она с какой-то несчастной пичугой возится. Куница уже успела расправиться со своей добычей и спустилась пониже. - Чего же ты сам время теряешь? Врешь, наверное, рыжий мошенник! - Если не веришь, посмотри сама. А я и так сыт, - сказал Смирре. Куница соскользнула с дерева и, подбежав к обрыву, заглянула вниз. - А ведь и верно, гуси! - сказала она и проворно стала спускаться по обрыву. Смирре следил за каждым ее движением. "Хоть мне и не достанется ничего, - думал он, - зато я отомщу этим бродягам за все свои обиды". А куница спускалась все ниже и ниже. Она повисала то на одной лапе, то на другой, а если уж совсем не за что было уцепиться, змеей скользила по расщелинам. Смирре не сводил с нее глаз. Вот куница уже у самой реки. Сейчас она доберется до отмели. Затаив дыхание, Смирре ждал предсмертного гусиного крика. Но вдруг он увидел, что куница шлепнулась в воду. Потом шумно захлопали крылья, и вся стая стремительно поднялась в воздух. Смирре успел пересчитать гусей. Их было по-прежнему четырнадцать. - Ушли! Опять ушли! - прохрипел Смирре. - Эта дура куница только спугнула их... Ну, уж с ней-то я расправлюсь! - И он защелкал зубами. Но когда куница снова показалась па берегу, Смирре и смотреть на нее не захотел - такой у нее был жалкий вид. Вода потоками стекала с ее длинной шерсти. Отяжелевший, намокший хвост волочился по земле. Она часто дышала, то и дело потирая голову передними лапами. - Медведь ты косолапый, а не куница! - презрительно сказал Смирре. - Все дело испортила. - Да разве я виновата? - жалобно заговорила куница. - Я уже совсем рядом была, я уж и гуся себе присмотрела - самого большого, жирного, белого... А он как стукнет меня камнем по голове! Я так в воду и бултыхнулась... Подумать только - гусь, а камнями бросается! Вот бы ни за что не поверила, если бы кто другой сказал. - Да ты и себе не верь, - сказал Смирре. - Не гусь это. Это все он, мальчишка проклятый! - Какой такой мальчишка? Не выдумывай! Там одни только гуси... Но Смирре уже не слушал ее. Он мчался вдогонку за стаей.
    4
    Медленно и устало сонные гуси летели над рекой. Высоко в небе светил месяц, и гуси хорошо видели, как река черной, блестящей лентой извивалась среди скал. Скалы сжимали ее с двух сторон, преграждали ей путь завалами и наконец совсем загнали под землю. Но река и под землей пробила себе дорогу и, вырвавшись наружу, кипящим водопадом обрушилась на дно ущелья, поднимая столбы водяной пыли и пены. Здесь, у подножия водопада, на скользких камнях среди бушующего водоворота, гуси решили провести остаток ночи. Нельзя сказать, что это было очень удобное место для мирного отдыха - того и гляди унесет бурным потоком! Но зато от диких зверей - убежище надежное. Это очень хорошо понял и Смирре, когда увидел стаю. Никогда еще гуси не были так близко от него. И никогда до них не было так трудно добраться, как теперь. Дрожа от голода и злости, Смирре смотрел на гусей, спавших среди бушующего потока. На его счастье, из воды вынырнула выдра с рыбой в зубах. "Вот кто мне поможет!" - подумал Смирре. Медленно, чтобы не спугнуть выдру, он подошел к ней поближе и сказал: - Приятного аппетита! Выдра покосилась на него и попятилась назад. - Да ты не бойся, не бойся, ешь на здоровье! - ласково сказал Смирре. - Только, по правде сказать, я никогда бы не поверил, что ты можешь есть такую дрянь. Выдра поспешно проглотила рыбу, облизнулась и сказала: - По-моему, и ты был бы не прочь отведать рыбки. - Нет, я предпочитаю гусятину, - небрежно ответил Смирре. - Гусятина - это, конечно, неплохо. Но где же ее взять? - Да ты просто не видишь, что делается у тебя под самым носом, - сказал Смирре. - А что делается? - спросила выдра. - Поверни свою морду вон к тому большому камню, тогда увидишь. Впрочем, тебе все равно до них не доплыть. Выдра быстро повернулась всем телом и тут только увидела гусей. Не говоря ни слова, она нырнула в воду и поплыла прямо к камням, на которых спали гуси. "Как это Смирре посмел сказать, что мне не доплыть до гусей!" - думала выдра, и это прибавляло ей силы. А Смирре сидел на берегу и с завистью смотрел, как ловко она правит хвостом, как быстро перебирает лапами. Правда, на этот раз даже выдре пришлось трудно. То и дело ее отбрасывало назад, швыряло в сторону, крутило на месте. Но вот она уже у цели. Вот она уже вползает на большой камень. - Ну, хватай же, хватай скорей! - шептал Смирре и от нетерпения переступал с лапы на лапу. Он не очень надеялся на то, что выдра поделится с ним, но еще больше, чем голод, его мучило желание мести. Вдруг выдра пронзительно взвизгнула, перекувыркнулась и шлепнулась прямо в воду. Стремительный поток сразу подхватил ее, закружил, завертел и, словно котенка, понес вперед. А гуси в ту же минуту поднялись высоко в воздух и полетели прочь. - Нет, сегодня вы у меня спать не будете, - прошипел Смирре и бросился за стаей. Он бежал не щадя ног, натыкаясь на камни, проваливаясь в ямы. Он не видел ничего, кроме четырнадцати гусей, летевших над его головой. С разбега он наскочил на что-то мягкое, скользкое, мокрое. Смирре не удержался и упал. - Эй, эй! Полегче, приятель! - проговорил кто-то под ним. - Тьфу, да это опять ты, мокрая выдра! - огрызнулся Смирре. - Тебе бы только в болоте сидеть - головастиков ловить... А еще выдра называется! - Да, тебе-то легко говорить, а я вот чуть без лапы не осталась, - заскулила выдра. - И ведь совсем уж рядом с ними была... Уже за крыло одного гуся схватила... Да вдруг точно острая колючка вонзилась мне в лапу... Вот посмотри сам, как изуродовало! - И она подняла свою раненую лапу. И верно, перепонка была вся изрезана и висела кровавыми клочьями. - Опять его проделки! - сказал Смирре и, перешагнув через мокрую выдру, побежал дальше.
    5
    Ночь уже подходила к концу, когда измученные гуси увидели вдалеке одинокую скалу. Она высоко торчала среди других скал, как поднятый палец великана. Это было надежное убежище, и, собрав последние силы, гуси полетели к скале. А Смирре, тоже собрав последние силы, побежал за ними. Но по земле путь длинней, чем по воздуху. Когда Смирре подбежал к подножию скалы, гуси уже спали на ее вершине. Опытным взглядом бывалого охотника Смирре оглядел скалу. "Не стоит и пробовать, только ноги переломаешь! - подумал он. - Зато поразвлечь их можно". Он сел па задние лапы, задрал кверху морду и начал выть, скулить, скрипеть зубами, щелкать языком... А эхо трижды повторяло за ним каждый звук, так что воздух кругом дрожал и гудел. Смирре недаром старался. Гуси проснулись, зашевелились, тревожно загоготали. Но резкий голос Акки Кебнекайсе остановил их: - Опасности нет! Спите спокойно. И когда гуси утихли, а Смирре замолчал на минуту, чтобы перевести дух, Акка подошла к самому краю утеса и сказала: - Это ты тут шляешься, Смирре? - Да, это я, - ответил Смирре. - Не хотите ли вы нанять меня в сторожа? Тогда вас ни одна куница, ни одна выдра не потревожит. А то, боюсь, вы не очень-то выспались сегодня. - Так это ты подослал к нам куницу и выдру? - спросила Акка. - Не стану отпираться - я, - сказал Смирре. - Я хотел отблагодарить вас за развлечение, которое вы мне доставили в лесу на берегу озера. Только ведь каждый развлекается, как умеет: вы по-гусиному, а я по-лисьему. Впрочем, я готов помириться с вами. Если ты, Акка, отдашь мне мальчишку, которого вы с собой таскаете, я оставлю вас в покое. Вот тебе мое честное лисье слово. - Нет, - сказала Акка, - мальчишку ты никогда не получишь. Вот тебе мое честное гусиное слово. - Ну что ж! Тогда пеняйте на себя, - сказал Смирре. - Пока меня носят ноги, вам не будет житья. Это так же верно, как то, что меня зовут Смирре!

    Глава восьмая



    ВОРОНЫ С РАЗБОЙНИЧЬЕЙ ГОРЫ

    1
    Лис Смирре был не из тех, кто забывает обиды. Он поклялся, что отомстит Нильсу и его крылатым товарищам, и был верен своей клятве. Куда бы ни летела стая, Смирре, как тень, бежал за ней по земле. Где бы ни спускались гуси, Смирре был уже тут как тут. Никогда еще старой Акке Кебнекайсе не было так трудно выбрать место для ночевки. То и дело она сворачивала с пути, чтобы отыскать какой-нибудь островок среди озера или глухое болото, куда бы Смирре не мог добраться. Да и самому Смирре приходилось несладко. Он не ел и не спал, бока у него ввалились, а рыжий пушистый хвост, которым он всегда так гордился, стал похож на жалкую мочалку, Но он не сдавался. Выследив остров, на котором однажды заночевали гуси, Смирре отправился за подмогой к своим старым друзьям - воронам. Это была настоящая разбойничья шайка. Жили вороны на горе, которая так и называлась Разбойничьей горой. Гора возвышалась над диким полем, таким огромным, что казалось, ему нет конца-края. И куда ни посмотришь - все оно поросло бурьяном. Эта некрасивая никчемная трава, которую отовсюду гонят, здесь была полновластной хозяйкой. Она глубоко запустила в землю свои корни, кустики ее крепко держались друг за друга, и если в заросли бурьяна попадало какое-нибудь семечко, бурьян заглушал его и не давал подняться. Люди избегали этого дикого, пустынного места. А воронам оно пришлось по душе. Каждую весну прилетали они на эту гору и вели отсюда свои разбойничьи набеги. С утра они разлетались во все стороны в поисках добычи, а вечером слетались и хвастались друг перед другом своими подвигами: один перебил все яйца в совином гнезде, другой выклевал зайчонку глаз, третий украл в деревне оловянную ложку. Когда Смирре подошел к Разбойничьей горе, вся шайка была в сборе. Вороны громко каркали и сплошной черной тучей кружились над большим глиняным кувшином. Кувшин был плотно закрыт деревянной крышкой, и сам атаман шайки, старый ворон Фумле-Друмле, стоял над кувшином и долбил крышку клювом. - Добрый вечер, приятель, - сказал Смирре. - Над чем ты так трудишься? - Добрый вечер, кум, - мрачно каркнул Фумле-Друмле и еще сильнее застучал клювом по крышке. - Видишь, какую штуку мои молодцы притащили. Хотел бы я знать, что там внутри!.. Да вот крышку проклятую никак не открыть. Смирре подошел к кувшину, свалил его лапой на бок и осторожно стал катать по земле. В кувшине что-то бренчало и звенело. - Эге, да там не иначе как серебряные монеты! - сказал лис. - Славная находка! От жадности у Фумле-Друмле загорелись глаза - ведь давно известно, что вороны не пролетят мимо самого простого осколка стекла или медной пуговицы. А уж за блестящую монету они готовы все на свете отдать! - Ты думаешь, тут серебряные монеты? - прокаркал Фумле-Друмле и снова задолбил клювом по крышке. - Конечно, - сказал Смирре. - Послушай, как они звенят. И Смирре опять принялся катать кувшин по земле. И опять в кувшине забренчало и зазвенело. - Сер-р-ребро! Сер-р-ребро! Сер-р-ребро! - закаркали вороны. - Ур-р-ра! Сер-р-ребро! - Подождите радоваться, - сказал Смирре. - Его еще надо достать! Он потер лапой жалкий остаток уха и задумался. - А ведь, кажется, я смогу вам помочь! - наконец проговорил он. - Хотите знать, кто может открыть этот кувшин? - Говор-ри! Говор-ри! Говор-ри! - закричали вороны. - Есть тут один мальчишка, - сказал Смирре, - он со старой Аккой путешествует. Ну уж это и мастер - золотые руки! - Где он? Где он? - опять закричали вороны. - Я могу показать вам дорогу, - сказал Смирре, - но за это вы должны отдать мальчишку мне. У меня с ним кое-какие счеты. - Бер-ри его! Бер-ри! Бер-ри! Нам не жалко, - каркнул Фумле-Друмле. - Только спер-рва пусть кр-рышку откр-роет!
    2
    Нильс проснулся раньше всех в стае. Он выбрался из своей пуховой постели под крылом Мартина и пошел бродить по острову. Нильсу очень хотелось есть. На счастье, он наткнулся на кустик молодого, только что пробившегося щавеля. Нильс сорвал один листик и принялся высасывать из стебелька прохладный кисловатый сок. Высосав все до последней капли, он потянулся за вторым листиком. Вдруг что-то острое ударило его в затылок, чьи-то цепкие когти впились в ворот его рубахи, и Нильс почувствовал, что поднимается в воздух. Нильс вертелся и дергался, как заяц на ниточке. Он махал руками, дрыгал ногами, отбиваясь от невидимого врага, но все было напрасно. - Мартин! Мартин! Сюда! Ко мне! - закричал Нильс. Но вместо Мартина к нему подлетел огромный ворон. Он был чернее сажи, острый клюв его загибался крючком, а маленькие круглые глаза горели желтыми злыми огоньками. Это был атаман вороньей шайки - Фумле-Друмле. - Не р-р-разговар-р-ривай! - хрипло каркнул Фумле-Друмле Нильсу в самое ухо. - Не то я выклюю тебе глаза. И, чтобы Нильс не принял его слова за шутку, клюнул его на первый раз в ногу. А ворон, который держал Нильса в своих когтях, так тряхнул его, что Нильс по самые уши провалился в ворот собственной рубашки. - Теперь в дор-рогу! - скомандовал Фумле-Друмле. - В дор-рогу! Скор-рей в дор-рогу! - каркнул в ответ его товарищ, и оба ворона яростно захлопали крыльями. Нильс хоть и привык летать, но на этот раз путешествие по воздуху не очень-то ему понравилось. Он болтался, как мешок, между небом и землей. Вороньи когти царапали ему спину, воротник наползал на самые глаза. "Надо запомнить дорогу, - думал Нильс. - Как же это мы летели? Сперва над озером, потом направо свернули. Значит, на обратном пути надо сворачивать налево... А вот и лес! Хорошо, если б сорока попалась навстречу. Она уж на весь свет растрезвонит о моем несчастье, - может, и гуси узнают, где я. Они тогда непременно прилетят ко мне на выручку". Но сороки нигде не было видно. "Ну, ничего, я и сам выпутаюсь из беды", - подумал Нильс. На одном дереве Нильс увидел лесного голубя и голубку. Голубь надулся, распушил перья и громко, переливчато ворковал. А голубка, склонив голову набок, слушала его и от удовольствия покачивалась из стороны в сторону. - Ты самая красивая, самая красивая, самая красивая! Нет никого тебя красивее, тебя красивее, тебя красивее! Ни у кого нет таких пестрых перышек, таких гладких перышек, таких мягких перышек! - пел голубь. - Не верь ему! Не верь ему! - прокричал сверху Нильс. Голубка так удивилась, что даже перестала раскачиваться, а у голубя от возмущения забулькало в горле. - Кто, кто, кто... кто смеет так говорить, так говорить! - забормотал он, оглядываясь. - Похищенный воронами! - крикнул Нильс. - Скажите Акке... Но сейчас же он увидел острый клюв Фумле-Друмле. - Бер-р-реги свои глаза! - каркнул ворон. По всему было видно, что Фумле-Друмле готов исполнить угрозу. Нильс вобрал голову в плечи и покрепче зажмурился. Когда он снова открыл глаза, старый лес был уже позади. Они летели над молоденькой березовой рощицей. Почки на ветках уже начали лопаться, и деревья стояли, точно в зеленом пуху. Веселый дрозд кружился над березками, то взлетал вверх, то садился на ветку и без умолку щебетал: - Ах, как хорошо! Ах, как хорошо. Ах, как хорошо!.. И, передохнув немного, начинал эту песенку сначала, потому что никакой другой он не знал. - Ах, как хорошо! Как хорошо! Как хорошо! - Ну, это кому как! Кому хорошо, а кому и не очень! - крикнул Нильс. Дрозд высоко задрал голову и с удивлением прокричал: - Кто это тут недоволен? - Вороний пленник! Вороний пленник! На этот раз увернуться от ворона Нильсу не удалось. Фумле-Друмле налетел на него и твердым, острым клювом стукнул прямо в лоб. Удар был такой сильный, что Нильс, как маятник, закачался - вправо-влево, вправо-влево - и рубашка его угрожающе затрещала. Всякого другого такой удар навсегда отучил бы перечить воронам, но Нильса не так-то легко было запугать. Пролетая над деревней, он увидел скворечник, примостившийся на высокой березе. Около скворечника сидели скворец и скворчиха и весело пели: - У нас четыре яичка! У нас четыре хорошеньких яичка! У нас будет четыре умных, красивых птенчика! - Их утащат вороны так же, как меня! - закричал Нильс, пролетая над ними. - Кто это кричит? Кого утащили вороны? - засуетились скворец и скворчиха и на всякий случай спрятались в свой домик. - Меня утащили! Меня, Нильса Хольгерсона! Скажите это Акке Кебнекайсе! - прокричал несчастный вороний пленник и весь съежился, готовясь к расплате за свою смелость. Но вороны точно не слышали его. Изо всех сил работали они крыльями, торопясь к горе, которая одиноко торчала среди голого поля.
    3
    Еще издали Нильс увидел какую-то темную тучу, повисшую над горой. Точно вихрем ее кружило на одном месте, то взметая вверх, то прибивая к земле. Фумле-Друмле и его спутник камнем упали в эту живую тучу. - Скор-рей! Скор-рей! Скор-рей! - закаркали вороны, и вся стая закружилась еще быстрее. Нильс растерянно смотрел по сторонам. "Зачем они меня сюда притащили? Что им от меня нужно?" И, словно в ответ, Фумле-Друмле клюнул Нильса в голову, подталкивая его к кувшину. - Смотр-р-ри пр-рямо, - прокаркал ворон. - Этот кувшин полон серебра. Ты должен открыть его. Не откроешь - глаза выклюем, откроешь - с почетом отпустим. Фумле-Друмле хитро подмигнул своим молодцам, и все они дружно закаркали: - Спасибо скажем! - Проводника ему дадим! - Да еще какого! Рыжего, пушистого! Тут из-за большого камня высунулась острая морда Смирре. Высунулась и сразу спряталась. "Ага, вот чьи это шутки, - подумал Нильс. - Ловко придумано! Теперь открывай не открывай - один конец. Ну да еще посмотрим, кто кого одолеет". Нильс подошел к горшку, с важным видом постучал по стенкам, по крышке, потом подозвал Фумле-Друмле и тихо сказал ему: - Слушай, кувшин открыть мне, конечно, ничего не стоит. Только, по-моему, зря вы хлопочете: все равно серебра вам не видать. - Как это не видать? - возмутился Фумле-Друмле. - А так и не видать! Вы вот связались с лисом Смирре, а он только и ждет, как бы вашим серебром поживиться. Чуть я открою кувшин, он сразу на серебро и бросится - вам ни одной монетки не оставит. Фумле-Друмле сверкнул глазами. - Ах вот оно что! - сказал ворон. - Хитер лис, да и я не прост. Нет, старого атамана ему не провести! Иди открывай кувшин. А уж я от рыжего как-нибудь отделаюсь. Нильс вытащил свой ножичек и стал медленно ковырять крышку. Тем временем Фумле-Друмле подлетел к Смирре. - Знаешь что, дружище, - сказал он лису, - пожалуй, ты сплоховал. Чего это ты высунул свою морду? Только напугал мальчишку. Видишь, он теперь от страха едва жив. Ты бы убрался куда-нибудь подальше... А уж когда он справится с делом, откроет кувшин, я тебе сразу дам знать: три раза каркну. Лис недовольно заворчал, но делать было нечего - сам виноват. Он отбежал немного и присел за кустом. - Дальше, дальше иди! - каркнул ворон. Он подождал, пока лис совсем сбежал с горы, и тогда только вернулся к Нильсу. - Теперь живо за дело, - сказал Фумле-Друмле. Но открыть кувшин было не так-то просто. Деревянная крышка крепко сидела в горлышке. Нильс вдоль и поперек исцарапал ее своим маленьким ножичком, да все без толку, крышка - ни взад ни вперед. А тут еще вороны каркают над душой: - Скор-рей! Скор-рей! Скор-рей! Откр-рывай! Откр-ры-вай! Откр-рывай! И наскакивают на него, клюют, бьют крыльями - прямо шевельнуться не дают. - А ну, р-р-разойдись! - скомандовал вдруг Фумле-Друмле. Вороны злобно закаркали, но не посмели ослушаться своего атамана и отлетели в сторону. Нильс с облегчением вздохнул и стал осматриваться кругом: нет ли поблизости чего-нибудь покрепче да побольше, чем его ножичек? Около кувшина валялась крепкая, острая, дочиста обглоданная кость. Нильс поднял ее. Потом выковырял из земли камень и принялся за дело. Он наставил кость, как долото, между крышкой и горлышком и начал бить по ней камнем. Он бил до тех пор, пока кость не вошла почти наполовину. Тогда Нильс обеими руками ухватился за конец, торчавший снаружи, и повис на нем вместо груза. Он весь натужился, напряг мускулы и даже поджал ноги к животу, чтобы стать потяжелее. И вот крышка заскрипела, затрещала и вдруг вылетела из горлышка, как ядро из пушки. А Нильс кубарем покатился по земле. - Ур-ра Ур-ра! Ур-ра! - закричали вороны и бросились к горшку. Они хватали монетки, клевали их, катали, а потом высоко подбрасывали и снова ловили. Монетки сверкали, искрились и звенели в воздухе. Настоящий серебряный дождь падал на землю. А вороны, как ошалелые, без умолку каркали и кружились на одном месте. Фумле-Друмле не отставал от них. Наконец он вспомнил о Нильсе и подлетел к нему. В клюве у него была зажата блестящая новенькая монетка. Он бросил ее прямо в руки Нильсу и прокаркал: - Бери свою долю и - в путь! Старый Фумле-Друмле никогда своему слову не изменяет. Ты помог мне уберечь от Смирре серебро, а я помогу тебе уберечь от него голову. Только до вашего острова лететь очень далеко. Я спущу тебя за полем, около деревни, не то мои молодцы без меня все серебро растащат, мне ничего не оставят. Он подождал, пока Нильс засунул монетку в карман, и даже подтолкнул ее клювом, чтобы она не выпала. Потом сгреб когтями Нильса за шиворот и поднялся в воздух. - А лису это будет хороший урок. Пусть навсегда запомнит, что никому еще не удавалось перехитрить старого атамана. "Ну, кое-кому удалось!" - подумал Нильс. Лис Смирре ждал-ждал условного знака и, не дождавшись, решил пойти посмотреть, что делается на горе. Вороны уже расхватали все серебро. На земле валялся пустой кувшин, а рядом деревянная крышка. Фумле-Друмле и Нильса нигде не было. Лис схватил за хвост первого попавшегося ворона и стал так его трепать, что пух и перья полетели во все стороны. - Говори, куда девали мальчишку? Где ваш мошенник-атаман? - А во-он, посмотри! - ответил ворон и показал на черную точку, видневшуюся вдалеке. Лис понял - его обманули. - Счастье твое, что мне сейчас некогда, - прошипел Смирре, - а то рассчитался бы я с тобой за вашего атамана. И он понесся вдогонку за беглецами. Он увидел, как ворон спустился около деревни, а потом снова поднялся, но уже один. Смирре выждал, пока ворон отлетел подальше, и бросился рыскать по деревне. Теперь уже дело верное - мальчишке от него не уйти! Смирре пробежал одну улицу и только свернул в другую, как увидел Нильса. Вот он - его злейший враг! Сейчас Смирре отплатит ему за все обиды! Оскалив пасть, лис кинулся на Нильса. Еще секунда, и маленькому другу Акки Кебнекайсе пришел бы конец! Но тут, на счастье Нильса, из-за угла показались два крестьянина. Нильс бросился им прямо под ноги и засеменил рядом. Под прикрытием двух пар больших крестьянских сапог он чувствовал себя в безопасности. Он даже обернулся и помахал лису Смирре рукой - попробуй, мол, сунься, ко мне! Этого Смирре не выдержал. Забыв про всякую осторожность, он рванулся вперед. - Смотри, - сказал один крестьянин, - какая-то рыжая собака увязалась за нами. - Пошла прочь! - крикнул другой и дал такого пинка Смирре, что тот отлетел на десять шагов. Крестьяне свернули в ближний двор и поднялись по ступенькам крыльца. И никому из них даже в голову не пришло, что тут, рядом, остался беззащитный человек, за которым охотится лис Смирре. Ах, как хотелось Нильсу войти в дом вместе с хозяевами! Но дверь захлопнулась, и снова он остался один. Посреди двора стояла собачья будка. Недолго думая, Нильс юркнул в будку и забился в самый дальний угол. В будке жила на цепи огромная сторожевая собака. Она не очень обрадовалась незваному гостю. Тем более, что гость этот опрокинул ее плошку и вылил на соломенную подстилку всю воду. Собака привстала, ощерилась и зарычала на Нильса. - Не гони меня, - стал упрашивать ее Нильс, - а то меня съест лис Смирре. Наверное, он уже тут, рядом... - Как, опять этот вор здесь? - прорычала собака и открыла уже пасть, чтобы залиться лаем. - Пожалуйста, не лай! - зашептал Нильс. - Ты только спугнешь его. Лучше давай так сделаем: я отцеплю твой ошейник, ты лиса и схватишь. - Ну что ж, это можно, - сказала собака и подставила Нильсу шею: она рада была случаю немножко погулять на свободе. Нильсу порядком пришлось повозиться с ошейником, но все-таки он расстегнул его, и собака, весело потряхивая головой, выглянула из своей конуры. Лис уже сидел неподалеку и нюхал воздух. - Убирайся-ка подобру-поздорову, - зарычала на него собака, - а то попробуешь, острые ли у меня зубы! - Ничего ты со мной ни сделаешь, - сказал лис. - Всей твоей прыти только на пять шагов хватает. - Сегодня, может, и на шесть хватит, - проворчала собака и огромным прыжком подскочила к лису. Одним ударом она сбила его с ног, придавила лапами к земле, а потом вцепилась в его шею зубами и поволокла к будке. На пороге уже стоял Нильс с ошейником в руках. - Здорово, кум! А я вот тебе подарочек приготовил, - весело сказал Нильс, позвякивая цепью. - Ну-ка, примерим! Пожалуй, шея у тебя тонковата для этого ожерелья! Ну да не горюй, мы тебе хорошенький поясок приладим. Он просунул ошейник одним концом под брюхо Смирре и щелкнул замком. - Ну и пояс! Вот так пояс! - приговаривал Нильс, прыгая вокруг Смирре. Смирре лязгал зубами, извивался, визжал, но ничего не помогало - ошейник крепко-накрепко перетянул его брюхо. - Ну, будь здоров, куманек! - весело крикнул Нильс и побежал к воротам. Смирре рванулся за ним, да не тут-то было! Всей его прыти хватило теперь ровно на пять шагов. А Нильс, помахав ему на прощание рукой, пошел своей дорогой.
    5
    Дойдя до конца деревни, Нильс остановился. Куда же теперь идти? И вдруг он услышал над самой головой гусиный крик: - Мы здесь! Мы здесь! Где ты? Где ты? - Я тут! - закричал Нильс и высоко подпрыгнул, чтобы гуси могли разглядеть его в густой траве. И в самом деле, Мартин сразу его увидел. Он спустился на землю и стал перед Нильсом, как верный конь. Нильс ласково похлопал его по шее. - Вот уж не думал, что вы так скоро меня найдете! - сказал он. - Мы бы и не нашли, - ответил Мартин, - если бы голубь дорогу не показал, да дрозд не помог, да скворец не надоумил. - Ну, значит, не зря я им кричал, - сказал Нильс. - Ведь мне вороны ни одного слова не давали сказать. За каждое слово клювом долбили... - И Нильс потер свои шишки и синяки. - А знаешь, кто воронов подговорил? - спросил Нильс. - Лис Смирре! Все его проделки! - Ах он рыжий разбойник! - воскликнул Мартин. - Прямо житья от него нет! Ну что нам с ним делать? Как от него избавиться? - Теперь уже ничего не надо делать, - важно сказал Нильс. - Я сам все сделал. Я его на цепь посадил. Он сейчас сидит, как дворовый пес, в собачьей будке и только зубами щелкает. Мартин от радости захлопал крыльями. - Смирре сидит на цепи! Вот это ловко! Ну и молодец же ты, Нильс! Ну и молодец! Летим скорее, ведь Акка еще ничего не знает! Нильс вскочил на Мартина, и они полетели к стае. - Смирре сидит на цепи! Нильс посадил Смирре на цепь! - кричал еще издали Мартин. И по всей стае, от одного гуся к другому, пронеслась радостная весть: - Нильс посадил Смирре на цепь! Смирре посажен на цепь! Смирре сидит на цепи! Обгоняя друг друга, гуси летели навстречу Нильсу и на все голоса выкрикивали: - Нильс победил Смирре! - Нильс посадил Смирре на цепь! Они кружились над Нильсом, и от их веселого крика прозрачный весенний воздух звенел и дрожал. И сама старая Акка Кебнекайсе кружилась и кричала вместе со всеми, не думая о своих преклонных годах, забыв, что она вожак стаи.

    Глава девятая

    БРОНЗОВЫЙ И ДЕРЕВЯННЫЙ
    1
    Солнце уже село. Последние его лучи погасли па краях облаков. Над землей сгущалась вечерняя тьма. Стаю Акки Кебнекайсе сумерки застигли в пути. Гуси устали. Из последних сил они махали крыльями. А старая Акка как будто забыла об отдыхе и летела все дальше и дальше. Нильс с тревогой вглядывался в темноту. "Неужели Акка решила лететь всю ночь?" Вот уже показалось море. Оно было таким же темным, как небо. Только гребни волн, набегающих друг на друга, поблескивали белой пеной. И среди волн Нильс разглядел какие-то странные каменные глыбы, огромные, черные. Это был целый остров из камней. Откуда здесь эти камни? Кто набросал их сюда? Нильс вспомнил, как отец рассказывал ему про одного страшного великана. Этот великан жил в горах высоко над морем. Он был стар, и часто спускаться по крутым склонам ему было трудно. Поэтому, когда ему хотелось наловить форели, он выламывал целые скалы и бросал их в море. Форель так пугалась, что выскакивала из воды целыми стаями. И тогда великан шел вниз, к берегу, чтобы подобрать свой улов. Может быть, вот эти каменные глыбы, что торчат из волн, и набросал великан. Но почему же в провалах между глыбами сверкают огненные точки? А что, если это глаза притаившихся зверей? Ну, конечно же! Голодные звери так и рыщут по острову, высматривая себе добычу. Они и гусей, верно, приметили и ждут не дождутся, чтобы стая спустилась на эти камни. Вот и великан стоит на самом высоком месте, подняв руки над головой. Уж не тот ли это, который любил лакомиться форелью? Может быть, и ему страшно среди диких зверей. Может, он зовет стаю на помощь - потому и поднял руки? А со дна моря па остров лезут какие-то чудовища. Одни тонкие, остроносые, другие - толстые, бокастые. И все сбились в кучу, чуть не давят друг друга. "Скорей бы уж пролететь мимо!" - подумал Нильс. И как раз в это время Акка Кебнекайсе повела стаю вниз. - Не надо! Не надо! Тут мы все пропадем! - закричал Нильс. Но Акка словно не слышала его. Она вела стаю прямо на каменный остров. И вдруг, словно по взмаху волшебной палочки, все кругом изменилось. Громадные каменные глыбы превратились в обыкновенные дома. Глаза зверей стали уличными фонарями и освещенными окнами. А чудовища, которые осаждали берег острова, были просто-напросто кораблями, стоявшими у причала. Нильс даже рассмеялся. Как же он сразу не догадался, что внизу под ними был город. Ведь это же Карлскрона! Город кораблей! Здесь корабли отдыхают после дальних плаваний, здесь их строят, здесь их чинят. Гуси опустились прямо на плечи великана с поднятыми руками. Это была ратуша с двумя высокими башнями. В другое время Акка Кебнекайсе никогда бы не остановилась на ночлег под самым боком у людей. Но в этот вечер выбора у нее не было, - гуси едва держались на крыльях. Впрочем, крыша городской ратуши оказалась очень удобным местом для ночлега. По краю ее шел широкий и глубокий желоб. В нем можно было прекрасно спрятаться от посторонних глаз и напиться воды, которая сохранилась от недавнего дождя. Одно плохо - на городских крышах не растет трава и не водятся водяные жуки. И все-таки совсем голодными гуси не остались. Между черепицами, покрывавшими крышу, застряло несколько хлебных корок - остаток пиршества не то голубей, не то воробьев. Для настоящих гусей это, разумеется, не корм, но, на худой конец, можно и сухого хлеба поклевать. Зато Нильс поужинал на славу. Хлебные корки, высушенные ветром и солнцем, показались ему даже вкуснее, чем сдобные сухари, которыми славилась на весь Вестменхег его мать. Правда, вместо сахара они были густо обсыпаны серой городской пылью, но это беда небольшая. Нильс ловко соскреб пыль своим ножичком и, разрубив корку на мелкие кусочки, с удовольствием грыз сухой хлеб. Пока он трудился над одной коркой, гуси успели и поесть, и попить, и приготовиться ко сну. Они растянулись цепочкой по дну желоба - хвост к клюву, клюв к хвосту, - потом разом подогнули головы под крылья и заснули. А Нильсу спать не хотелось. Он забрался на спину Мартина и, перевесившись через край желоба, стал смотреть вниз. Ведь это был первый город, который он видел так близко с тех пор, как летит с гусиной стаей. Время было позднее. Люди уже давно легли спать. Только изредка торопливо пробегал какой-нибудь запоздалый прохожий, и шаги его гулко разносились в тихом, неподвижном воздухе. Каждого прохожего Нильс долго провожал глазами, пока тот не исчезал где-нибудь за поворотом. "Сейчас он, наверное, придет домой, - грустно думал Нильс. - Счастливый! Хоть бы одним глазком взглянуть, как живут люди!.. Самому ведь не придется уже..." - Мартин, а Мартин, ты спишь? - позвал Нильс своего товарища. - Сплю, - сказал Мартин. - И ты спи. - Мартин, ты погоди спать. У меня к тебе дело есть. - Ну, что еще? - Послушай, Мартин, - зашептал Нильс, - спусти меня вниз, на улицу. Я погуляю немножечко, а ты выспишься и потом прилетишь за мной. Мне так хочется по улицам походить. Как все люди ходят. - Вот еще! Только мне и заботы вниз-вверх летать! И Мартин решительно сунул голову под крыло. - Мартин, да ты не спи! Послушай, что я тебе скажу. Ведь если бы ты был когда-нибудь человеком, тебе бы тоже захотелось увидеть настоящих людей. Мартину стало жалко Нильса. Он высунул голову из-под крыла и сказал: - Ладно, будь по-твоему. Только помни мой совет: на людей смотри, а сам им на глаза не показывайся. А то не вышло бы какой беды. - Да не беспокойся! Меня ни одна мышь не увидит, - весело сказал Нильс и от радости даже заплясал на спине у Мартина. - Потише, потише, ты мне все перья переломаешь! - заворчал Мартин, расправляя усталые крылья. Через минуту Нильс стоял на земле. - Далеко не уходи! - крикнул ему Мартин и полетел наверх досыпать остаток ночи.
    2
    Нильс медленно шел по улице, то и дело оглядываясь и прислушиваясь. Один за другим гасли огоньки в окнах. Улицы были пустынными, тихими. И все-таки Нильс знал, что за каждой стеной, за каждой дверью живут люди. Вот впереди одно окно освещено. Нильс остановился и долго стоял в яркой полосе света. Если бы можно было заглянуть через раздвинутую занавеску! Но окно было слишком высоко, а Нильс слишком мал. Он слышал голоса, смех. Слов разобрать он не мог, но все равно он готов был стоять и слушать хоть всю ночь, - ведь это говорили люди! Может быть, он и простоял бы до утра, но свет в окне погас, и голоса смолкли. Значит, и в этом доме легли уже спать. Нильс побрел дальше. На углу, против уличного фонаря, он увидел вывеску. Большими буквами на ней было написано: АПТЕКА. Вот если бы нашлось такое лекарство, от которого Нильс сразу бы вырос! Пусть бы это лекарство было горькое, как полынь, - Нильс выпил бы, не поморщившись, целую бутылку. Если надо, так выпил бы и две бутылки! Только где такое лекарство взять?! На другом углу была лавка, и над ней висел огромный золотой крендель. Нильс не мог оторвать от него глаз Хотя бы кусочек такого кренделя попробовать! Да что кренделя! Простого бы хлеба кусочек! Нильс тяжело вздохнул и зашагал дальше. Он сворачивал с улицы на улицу, пока наконец не вышел на большую площадь. Наверное, это была самая главная площадь во всем городе. Нильс огляделся по сторонам. В этот поздний час на площади не было ни одного человека, если не считать за человека бронзовую статую, стоявшую на высокой каменной тумбе. "Кто бы это мог быть?" - думал Нильс, расхаживая вокруг тумбы. Вид у Бронзового был очень важный - длинный камзол, башмаки с пряжками, на голове треуголка. Одну ногу он выставил вперед, точно собирался сойти с пьедестала, а в руке держал толстую палку. Не будь он сделан из бронзы, он, наверное, давно бы пустил эту палку в ход. На лице у него так и было написано, что спуску он никому не даст: нос крючком, брови нахмурены, губы поджаты. - Эй ты, пугало бронзовое! - крикнул ему Нильс. - Ты кто такой? Да не смотри на меня так сердито! Я тебя нисколько не боюсь... Нильс нарочно говорил так храбро, потому что на самом деле сердце у него замирало от страха. Этот пустой притихший город... Темные, будто ослепшие, дома... Этот Бронзовый, который, казалось, не сводил с Нильса глаз... Тут всякому станет не по себе! И чтобы как-нибудь подбодрить себя, Нильс крикнул; - Что же ты молчишь? Ну ладно, не хочешь разговаривать - и не надо. До свидания. Счастливо оставаться! Нильс помахал Бронзовому рукой и отправился дальше. Он обошел всю площадь и свернул на широкую улицу, которая вела к гавани. И вдруг он насторожился. Кто-то медленно и тяжело шел за ним. Каждый шаг был как удар кузнечного молота о наковальню. От каждого шага вздрагивала земля и звенели стекла в домах. "Бронзовый!" - мелькнуло в голове у Нильса. И ему стало так страшно, что он бросился бежать куда глаза глядят. Он добежал до конца одной улицы, потом свернул в другую, потом в третью... На крыльце какого-то дома он присел, чтобы немного передохнуть. Шаги слышались теперь где-то вдалеке. - И чего это я так испугался? - успокаивал себя Нильс. - Может, он просто гуляет. Надоело стоять, вот он и пошел пройтись. Что тут особенного? Да я ему ничего плохого и не сказал... Нильс прислушался. Тут за углом точно ударил набат - так гулко и звонко застучали по камням стопудовые сапоги. Бронзовый шел прямо на Нильса. Он шел, не сгибая колен, не поворачивая головы, и застывшим взглядом смотрел перед собой. "Куда бы спрятаться? - думал Нильс, растерянно оглядываясь. - Куда бы спрятаться?" Но все двери в домах были плотно заперты, негде укрыться, негде спастись. И вдруг Нильс увидел на другой стороне улицы старую, полуразвалившуюся деревянную церковь. От времени стены ее покосились, крыша съехала набок, и, наверное, вся церковь давно бы рассыпалась, если б старые кряжистые клены не подпирали ее своими разросшимися ветвями. "Вот где я спрячусь! - обрадовался Нильс. - Залезу на самую верхушку дерева, тогда меня хоть до завтра ищи - не найдешь". И Нильс бросился через дорогу. Он был уже почти у самой цели и только теперь увидел, что на церковной паперти стоит какой-то человек. Человек этот в упор смотрел на Нильса и подмигивал ему одним глазом. Нильс совсем растерялся. Что теперь делать? Куда деваться? Назад бежать - Бронзовый его, как муху, раздавит, вперед идти - может, еще хуже будет. Кто его знает, почему этот человек подмигивает? Будь у нею хорошее на уме, он бы по-хорошему и разговаривал, а не мигал. Но в это время где-то совсем близко загремели, загрохотали бронзовые сапоги. Раздумывать было некогда, и Нильс двинулся вперед. А человек на паперти стоял все так же неподвижно. Он подмигивал Нильсу то одним глазом, то другим, кивал ему, но с места не сходил. И каждый раз, когда он наклонял голову, раздавался легкий скрип, точно кто-то садился на рассохшуюся табуретку. "Кажется, он не такой уж сердитый. Даже как будто улыбается, - подумал Нильс, подходя к нему ближе. - Да что это! Ведь он же деревянный!" И верно, человек этот с ног до головы был из дерева. И борода у него была деревянная, и нос деревянный, и глаза деревянные. На голове у деревянного человека была деревянная шляпа, на плечах деревянная куртка, перетянутая деревянным поясом, на ногах деревянные чулки и деревянные башмаки. Одна щека у деревянного человека была красная, а другая серая. Это оттого, что на одной щеке краска облупилась, а на другой еще держалась. На деревянной его груди висела деревянная дощечка. Красивыми буквами, украшенными разными завитушками, на ней было написано: "Прохожий! На твоем пути Смиренно я стою. Монетку в кружку опусти - И будешь ты в раю!" В левой руке Деревянный держал большую кружку - тоже деревянную. "Вот оно что! - подумал Нильс. - Он, значит, подаяние собирает. То-то он меня так подзывал! Хорошо, что у меня есть монетка. Отдам-ка ее! Все равно она мне никогда не пригодится". И Нильс полез в карман за вороньей монеткой. Деревянный сразу догадался. С протяжным скрипом и потрескиванием он наклонился и поставил перед Нильсом свою кружку. А тяжелые удары бронзовых подошв гремели уже совсем за спиной. "Пропал я!" - подумал Нильс. Он с радостью сам залез бы в кружку для монет. Да, на беду, отверстие было слишком узким даже для него. А Деревянный словно понял Нильса. Что-то опять заскрежетало у него внутри, и деревянная рука опустилась к самой земле. Нильс вскочил на широкую, как лопата, ладонь. Деревянный быстро поднял его и посадил к себе под шляпу. И как раз вовремя! Из-за угла уже вышагивал Бронзовый! Примостившись на макушке своего деревянного спасителя, Нильс с ужасом ждал, что будет дальше. Сквозь щели в старой, рассохшейся шляпе Нильс увидел, как подходил Бронзовый. Он высоко выбрасывал ноги, и от каждого шага искры выбивались из-под его подошв, а камни мостовой глубоко вдавливались в землю. Бронзовый был очень зол. Он вплотную подошел к Деревянному и, стукнув палкой, остановился. От удара тяжелой палки задрожала земля, и Деревянный так зашатался, что шляпа вместе с Нильсом чуть не съехала у него на затылок. - Кто ты такой? - прогремел Бронзовый. Деревянный вздрогнул, и в его старом теле что-то затрещало. Он отдал честь, потом вытянул руки по швам и скрипучим голосом ответил: - Розенбум, ваше величество! Бывший старший боцман на линейном корабле "Дристигхетен". В сражении при Фербелине дважды ранен. По выходе в отставку служил церковным сторожем. В тысяча шестьсот девяностом году скончался. Впоследствии был вырезан из дерева и поставлен вместо кружки для милостыни. У этой паперти святой Стою, как на часах. Мой прах под каменной плитой. Душа на небесах. Деревянный снова отдал честь и застыл. - Я вижу, ты славный солдат, Розенбум. Жаль, что я не успел представить тебя к награде, пока меня не водрузили на эту тумбу посреди площади. - Премного благодарен, - опять козырнул Деревянный. - Всегда готов служить верой и правдой своему королю и отечеству! "Так, значит, это король! - ужаснулся Нильс и даже съежился под шляпой. - А я его пугалом обозвал!.." - Послушай, Розенбум, - снова заговорил Бронзовый. - Ты должен сослужить мне еще одну, последнюю службу. Не видел ли ты мальчишку, который бегает тут по улицам? Сам он не больше воробья, зато дерзок не по росту. Ты подумай только, этот мальчишка не знал, кто я такой! Надо его хорошенько проучить. И Бронзовый снова стукнул палкой. - Так точно, ваше величество! - проскрипел Деревянный. Нильс похолодел от страха. "Неужели выдаст?!" - Так точно, видел, - повторил Деревянный. - Пять минут назад пробегал здесь. Показал мне нос, да и был таков. Я хоть и простой солдат, а все же обидно. - Куда же он побежал, Розенбум? - Осмелюсь доложить, побежал к старой корабельной верфи. - Ты поможешь мне разыскать его, Розенбум, - сказал Бронзовый. - Идем скорее. Нельзя терять ни минуты. Еще до восхода солнца я должен вернуться на свою тумбу. С тех пор как я стал памятником, я могу ходить только ночью. Идем же, Розенбум! Деревянный жалобно заскрипел всем своим телом. - Всеподданнейше ходатайствую перед вашим величеством об оставлении меня на месте. Хотя краска кое-где еще держится на мне, но внутри я весь прогнил. Бронзовый позеленел от злости. - Что! Бунтовать? - загрохотал он и, размахнувшись, ударил Розенбума палкой по спине. Щепки так и полетели во все стороны. - Эй, не дури, Розенбум! Смотри, хуже будет. - Так точно, хуже будет, - скрипнул Розенбум и замаршировал на месте, чтобы размять свои деревянные ноги. - Шагом марш! За мной! - скомандовал бронзовый король и затопал по улице. А за ним, потрескивая и поскрипывая, двинулся деревянный солдат. Так шествовали они через весь город, до самой корабельной верфи: Бронзовый - впереди, Деревянный - позади, а Нильс - у Деревянного па голове. У высоких ворот они остановились. Бронзовый легонько ударил по огромному висячему замку. Замок разлетелся на мелкие кусочки, и ворота с лязгом открылись. Сквозь щелочку в шляпе Нильс увидел старую верфь. Это было настоящее корабельное кладбище. Старые, допотопные суда с пробоинами в раздутых боках лежали здесь, как выброшенные на сушу рыбы. На почерневших от времени стапелях застряли потрепанные бурей шхуны с обвисшими рваными парусами, с перепутавшимися, точно паутина, снастями. Повсюду валялись ржавые якоря, бухты полуистлевших канатов, покореженные листы корабельного железа. У Нильса даже глаза разгорелись - так много тут было интересного. А ведь он видел только то, что было справа, потому что в шляпе, под которой он сидел, с левой стороны не было ни одной щелочки. - Послушай, Розенбум, мы же не найдем его здесь! - сказал Бронзовый. - Так точно, ваше величество, не найдем, - сказал Деревянный. - Но мы должны его найти, Розенбум, - загремел Бронзовый. - Так точно, должны, - проскрипел Деревянный. И они двинулись по шатким мосткам. От каждого их шага мостки вздрагивали, трещали и прогибались. По пути Бронзовый переворачивал вверх дном каждую лодку, сокрушал корабельные мачты, с грохотом разбивая старые ящики. Но нигде - ни под лодками, ни в ящиках, ни под мостками, ни на мачтах - он не мог найти дерзкого мальчишку. И немудрено, потому что мальчишка этот преспокойно сидел под шляпой на голове старого солдата Розенбума. Вдруг Бронзовый остановился. - Розенбум, узнаешь ли ты этот корабль? - воскликнул он и вытянул руку. Розенбум повернулся всем корпусом направо, и Нильс увидел какое-то огромное корыто, обшитое по краям ржавым железом. - Узнаешь ли ты этот славный корабль, Розенбум? Посмотри, какая благородная линия кормы! Как гордо поставлен нос! Даже сейчас видно, что это был королевский фрегат... А помнишь, Розенбум, как славно палили на нем пушки, когда я ступал на его палубу? Бронзовый замолчал, мечтательно глядя на старый, развалившийся корабль с развороченным носом и разбитой кормой. - Да, много он видел на своем веку, мой старый боевой товарищ, - сказал Бронзовый. - А теперь он лежит здесь, как простая баржа, всеми заброшенный и забытый, и никто не знает, что сам король ходил когда-то по его палубе. Бронзовый тяжело вздохнул. Слезы, большие, круглые, как пули, медленно потекли из его бронзовых глаз. И вдруг он стукнул палкой, выпрямился, колесом выпятил грудь. - Шапки долой, Розенбум! Мы должны отдать последний долг свидетелю нашей былой славы. - И широким величественным движением руки Бронзовый снял свою треуголку. - Честь и слава погибшим! Ура! - громовым голосом закричал он. - Урр-ра! - закричал Деревянный и сорвал с головы свою шляпу. - Урр-ра! - закричал вместе с ними Нильс и притопнул ногой на голове у Розенбума. Прокричав троекратное "ура!", Бронзовый с легким звоном надел свою треуголку и повернулся. И тут его бронзовое лицо потемнело так, что стало похоже на чугунное. - Розенбум! Что у тебя на голове? - зловещим шепотом проговорил он. А на голове у Розенбума стоял Нильс и, весело приплясывая, махал Бронзовому рукой. От ярости слова застряли у Бронзового в горле, и он только задвигал челюстями, силясь что-то сказать. Впрочем, он мог разговаривать и без слов - ведь у него была хорошая бронзовая дубинка. Ее-то он и пустил в ход. Страшный удар обрушился на голову Деревянного. Из треснувшего лба взвился целый столб пыли и трухи. Ноги у Деревянного подкосились, и он рухнул на землю...
    3
    Когда все затихло, Нильс осторожно вылез из-под груды щепок. Бронзового и след простыл, а на востоке из-за леса мачт вырывались красные лучи восходящего солнца. Нильс с грустью посмотрел на кучу обломков - это было все, что осталось от Деревянного. "Да, не промахнись его величество, и моим бы косточкам тут лежать, - подумал Нильс. - Бедный Розенбум! Если бы не я, проскрипел бы ты, наверное, еще годик-другой..." Нильс бережно собрал разлетевшиеся во все стороны щепки и сложил их вместе ровной горкой. Построив памятник своему погибшему товарищу, Нильс побежал к воротам. "Не опоздать бы мне! - с беспокойством думал он, поглядывая на светлевшее небо. - Пока я разыщу ратушу, солнце, пожалуй, совсем взойдет. А вдруг Мартин и в самом деле улетит без меня?" Он выскочил за ворота и побежал по улицам, стараясь припомнить, где он плутал ночью. Но утренний свет все изменил, все выглядело теперь по-иному, и Нильс ничего но узнавал. Он свернул в один переулок, в другой и, сам того не ожидая, выбежал прямо к ратуше. Не успел он отдышаться, как перед ним уже стоял Мартин. - Ну, сегодня ты молодец. Послушался меня, далеко не ходил, - похвалил его Мартин. Нильс ничего не ответил. Он не хотел огорчать своего друга. Когда стая пролетала над площадью, Нильс посмотрел вниз. На высокой каменной тумбе стоял Бронзовый. Видно было, что он очень торопился и поспел на место в самую последнюю минуту. Камзол его был расстегнут, треуголка сбилась на затылок, а палка торчала под мышкой. - Прощайте, ваше бронзовое величество! - крикнул Нильс. Но Бронзовый молчал. Может быть, он не слышал, а если и слышал, все равно ничего не мог сказать. Ночь прошла. Начался новый день.

    Продолжение

  • Аудио-Сказки



    Hosted by uCoz